Константин Душенов. Тюремные записки. Часть 3 Печать
23.02.2013
Константин Душенов

Зона встретила меня неприветливо. Двое дюжих «козлов»[1] провели наш небольшой этап мимо сонного «дэпмана»[2], и после долгих блужданий по бесконечным, казалось, лестницам, мы очутились в тесном подвальном коридоре с облупленными, драными стенами, скупо освещённом тусклой лампочкой. Ну, и…

Били «козлы» не сильно, больше по обязанности. Впрочем, оно и понятно: при приёмке этапа «первоходов»[3] главная задача ‑ не избить, а сломать, испугать, подавить волю к сопротивлению, чтобы в дальнейшем у администрации и «активистов» не было проблем с дисциплиной «спецконтингента». Меня так и вовсе отвели в сторону, то ли из уважения к возрасту и длинной «поповской» бороде, то ли ещё по какой странной причине. К этому в тюрьме привыкаешь быстро: поток событий несёт тебя, беспомощного, по своим таинственным законам, но понять, почему с тобой происходят те или иные события, невозможно…

Зона «Княжево», куда я прибыл 24 июня 2010 года, была, строго говоря, не зоной, а «колонией-поселением», но различие это существовало в основном на страницах уголовно-исполнительного кодекса и в умах неадекватных «правозащитников». В реальности – та же колючка по периметру, те же «локалки»[4], разделяющие административную, жилую и промышленную зону. Правда, нет собак и сторожевых вышек, и КСП[5] перед забором трогательно засажена капустными кочанами.

Потому-то, кстати, и принимали наш этап «без фанатизма», и били несильно: всё же «посёлок», не «строгач»… А на иных «строгих» зонах, где этапы принимает тюремный спецназ «Тайфун», всё всерьёз, всё по-взрослому. И ломают там зэков не шутя, не опасаясь за последствия и не делая никому никаких скидок. Впрочем, демократический Гулаг нашей необъятной Родины по-прежнему велик: где-то есть, наверно, и такие зоны, в которых этапы принимают мирно, не «дуплят»…[6]

Слово «посёлок» не должно никого вводить в заблуждение. Никаких посёлков в обычном понимании этого слова в империи ФСИН, конечно, нет. В Борисовой Гриве под Питером, например, этот «посёлок» организован внутри периметра зоны особого режима, которую начали строить на базе заброшенного ракетного военгородка ещё в середине лихих 90-х. Начали, возвели пятиметровый бетонный забор, шесть рядов колючки, и… И оставшиеся деньги, подозреваю, украли. А чтобы добро не пропадало, несостоявшуюся «особую» зону быстренько переделали под «посёлок». Хотя по бумагам – дивны дела Твои, Господи! – числился он не тем и не другим, а зоной общего режима, «Исправительной колонией №8 Управления Федеральной службы исполнения наказаний РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области».

***

Карантин в Княжево тоже нестрашный. Впрочем, смотря для кого. Всё зависит от того, как себя поставишь. И от денег, конечно. Если с воли тебя «греют», то жить везде можно. Тому дашь, с этим договоришься… А вот если нет – дело худо. Тут вступают в полную силу суровые законы волчьей лагерной жизни. Что урвал, то твоё. И только то твоё, что ты урвал и от чужих жадных рук сохранил.

Мне, например, неожиданно помогла моя «экстремистская» репутация. Она, оказывается, опередила меня на зоне. Не прошло и дня, как «смотрящий» за карантином Рафис Нуреев –худощавый крещёный татарин в интеллигентских очках – подошёл ко мне и сказал: «Тут мне цинканули[7] за тебя. Так что проблем не будет. Работать не будешь. Столоваться можешь с нами, если деньги есть». Далеко не сразу я узнал, что малява за меня пришла издалека, из-под Архангельска, из колонии строгого режима, где, оказывается, нашлись авторитетные люди, смотревшие фильм «Россия с ножом в спине», из-за которого я и попал в тюрьму. Может, поэтому меня и при «приёмке» этапа в сторонку отвели…

***

Рафис, который взял меня под опеку, не был настоящим «смотрящим». Княжево – «красная» зона, а значит «блаткомитета» там нет и все стороны лагерной жизни подконтрольны администрации через её ставленников-активистов. Но Нуреев занимал в этой княжевской иерархии особое положение. Он контролировал финансовые потоки, которые втекали на зону через карантин.

Дело в том, что в Княжево зэки попадают двумя разными дорогами, но обе они сходятся в карантине, миновать который невозможно. Те, кто дожидался приговора в СИЗО и те, кто до этого отбывал срок в зонах общего и строгого режимов, прибывают обычным путём, в автозаке, через тюремные пересылки. Но раз в неделю, по четвергам, прибывают «вольные» этапы, состоящие из тех, кто до обвинительного судебного приговора ходил на воле «под подпиской». Эти-то новоиспечённые зэки и становились в умелых руках Нуреева настоящим «золотым дном».

Не имеющие никакого тюремного опыта, осужденные, как правило, за малозначительные преступления, напуганные до полусмерти, они готовы откупаться от грозящих им опасностей – реальных и мнимых – всеми имеющимися средствами. Они не знакомы с криминальным миром, у большинства из них на воле остались родственники, мамы и папы, которые, в свою очередь, готовы платить, чтобы смягчить участь своего заблудшего чада. На этом и был построен расчёт Нуреева. Он внимательно просеивал своим опытным взглядом всех прибывающих, выделял среди них «кредитоспособных», и «разводил их на бабки», бойко торгуя тюремными привилегиями, хлебными должностями и тёплыми местечками. Всё это происходило, разумеется, с ведома и при поддержке администрации, имевшей в этом гешефте свой большой жирный кусок.

Масштабов его деятельности до конца, думаю, не знал никто. Мне он однажды, в порыве откровенности, бросил: «Костя, здесь же миллионы гуляют!» Не берусь судить о количестве этих миллионов, но летом 2010-го, по моим наблюдениям, через княжевский карантин прокачивалось как минимум по 200-300 тысяч рублей в месяц. Дело облегчалось тем, что в отличие от всех других зон, зэки, приговорённые к отбыванию наказания в колонии-поселении, имеют право пользования наличными деньгами. Для тех, кто платил, это было настоящей лотереей: некоторые, действительно, облегчали себе жизнь, а кто-то оказывался в жестоком «пролёте». Я знал одного зэка, заплатившего 50 000 за то, чтобы сидеть «без проблем», и несмотря на это через две недели поставленного на этап…

***

Впрочем, в глазах княжевского большинства, такая система, при всех её издержках, все-таки давала нужный эффект. Во всяком случае, она давала надежду, а это уже немало. Особенно, если учесть, что жизнь человека в тюрьме вообще мало чего стоит. Я пробыл в Княжево, где режим содержания далеко не самый строгий, чуть больше семи месяцев, и только за это время оттуда вывезли три трупа.

Один из этих несчастных умер от жары, его «козлы» в наказание за какую-то провинность заставили по стойке «смирно» стоять на плацу на самом солнцепёке. А лето 2010-го года было страшным, температура в тени доходила до 38 градусов. Да и одёжка, так называемый «положняк», состоящий из чёрного «клифта» ‑ казённой куртки и грубых штанов, пошитых из плотной ткани, создавала эффект парника. Ну, сердечко у бедолаги и не выдержало…

Второй помер, думаю… от страха. Невысокий, седой, с интеллигентным лицом и длинными волосами. Только что с «вольного» этапа. Судя по всему, его ужасно напугали, когда принимали этап. Он шёл с пустыми, безумными глазами, безуспешно пытаясь удержать подмышкой скатку с тощим матрацем. Прошёл буквально в метре от меня. Помню, я ему крикнул: «На плечо возьми, легче будет!», но он не услышал. Дошёл до забора, отделявшего барак карантина от остальной территории, и упал. Тоже сердце не выдержало…

Зато третий «жмурик» был вполне традиционный. Зэк-наркоман повесился в камере штрафного изолятора. К этим трём можно добавить ещё одно «тяжкое телесное»: на сельхозработах пьяные «козлы» избили молодого парня. Спасти его удалось, но пришлось удалять селезёнку…

Вообще кровь и смерть на зоне – дело обычное. И связано это вовсе не с особой кровожадностью «спецконтингента». То есть и этот фактор, конечно, имеет место быть: сидят в тюрьме по большей части люди решительные и не склонные к сантиментам. Но главное, всё же, не это. Главное, что на зоне рычагов влияния на человека, как ни странно, не так уж и много. Это на воле мы укутаны, как в плотный кокон, в сложную и многомерную социальную среду, связаны с ней тысячами невидимых нитей, дёргая за которые, можно добиваться от нас нужной реакции.

Жена, сослуживцы, друзья – каждый из них по-своему добивается от нас желаемого результата. На работе, например, начальник может прилюдно отругать нас, понизить в должности, послать в отпуск зимой и т.д. На зоне ничего этого нет, у зэка оборваны все привычные нам социальные связи. Там есть два главных способа влияния: слово и, ‑ сразу, без каких-либо переходных ступеней – насилие. Поэтому, кстати, бывалые зэки стремятся как можно дольше «перетирать» спорный вопрос на словах. Так как слишком хорошо знают: там, где кончаются слова, начинает литься кровь…

***

Но всё это вовсе не исключает обычных человеческих проявлений, которые выглядят иногда весьма странно на мрачном фоне тюремной жизни. Так, например, в княжевском карантине я повстречался с большим любителем исторического чтения, Сашей Рокотовым. Было ему от роду 32 года, из которых 14 лет он провёл за решёткой. Первую свою ходку оттянул ещё на малолетке. «Лет до 28, ‑ говорил он мне, ‑ я вообще разницы между волей и тюрьмой не чувствовал. Мне и там и там было удобно. А вот теперь… Дочка у меня растёт маленькая. Хочу к ней…»

При этом, услышав как-то вполуха, что я имел отношение к историческим исследованиям, он вцепился в меня с вопросами и спорами, демонстрируя поразительно ясные исторические познания. Видя моё удивление, сказал: «Люблю я это дело. Я когда в СИЗО заезжаю, первым делом в тюремной библиотеке все исторические книги читать беру». Кончилось это тем, что специально для него я попросил жену прислать с воли книгу митрополита Иоанна «Самодержавие Духа» как самый полный и ясный взгляд на русскую историю с православной точки зрения. Он долго не возвращал её. Я уж было подумал: всё, пропала книга. Но потом он всё же вернул её мне, признавшись: «Тяжело было читать. Непривычно. Но интересно…»

***

Одной из наиболее распространённых форм «воспитательного влияния» на зэков является так называемая «постановка на профилактический учёт». Смысл этой иезуитской процедуры таков: создание неугодным осужденным дополнительных сложностей и ограничений режима содержания. Причём, поскольку это мероприятие является «профилактическим», то оно может применяться, как явствует из названия, для профилактики нарушений, то есть по отношению к зэку, который пока ещё ничего предосудительного не совершил, но, по мнению, администрации, может совершить в будущем…

Такого неблагонадёжного зэка вызывают на заседание специальной комиссии. И на этой комиссии опер, или начальник отряда, или любой другой представитель администрации торжественно провозглашает, что де «по оперативным данным» есть основания полагать, что осужденный имярек склонен к… Дальше следует широкий набор тюремных трафаретов: «склонен к побегу», «склонен к посягательствам на половую неприкосновенность», «склонен к провоцированию массовых инцидентов», «склонен к употреблению наркотиков» и т.п. Комиссия, естественно, голосует за то, чтобы поставить неблагонадёжного осужденного имярек на профилактический учёт. И с этого момента горемыку ждёт множество дополнительных сложностей в его и без того нелёгкой лагерной жизни.

Если ты «склонен к побегу», то каждый час, за исключением ночного сна, ты должен отмечаться у оперативного дежурного: «Вот, мол, я. Никуда не сбежал.» Учитывая время на дорогу до дежурки и обратно, в промежутке остаётся минут сорок, в течение которых тебя ещё норовят загрузить какой-нибудь «общественно полезной» деятельностью. Шконки всех профучётников должны стоять непосредственно у входа в барак, чтобы ночью проверяющий первым делом видел, на месте ли они. А значит, самые удобные места – в углу, подальше от сквозняков и любопытных взглядов – им недоступны.

На бирке у каждого из них появляется специальная опознавательная полоса: у склонных к наркомании – зелёная, у побегушников – красная. Все они, независимо от того, к чему «склонны», обременяются дополнительными ежедневными построениями. В Княжево, например, такие построения ежедневно проводятся восемь раз: в восемь утра, в десять, в двенадцать, в тринадцать сорок пять, в шестнадцать, восемнадцать, двадцать и двадцать один тридцать. Плюс особое внимание оперов, плюс невозможность уйти по УДО, плюс множество иных тюремных мелочей, по отдельности, быть может, и не очень обременительных, но в целом создающих весьма тягостную и давящую атмосферу…

Меня на профучёт поставили сразу же, как только я вышел из карантина. Правда, учитывая редкую «экстремистскую» статью, долго думали, к чему же я «склонен», в какую графу журнала неблагонадёжных меня надо внести. Начальник моего отряда, майор Дроздецкий, был в это время в отпуске. А когда вернулся, вызвал меня к себе в кабинет, внимательно оглядел с ног до головы, выдержал эффектную «мхатовскую» паузу и мрачно спросил: «Ты что, Душенов, и впрямь такой опасный, как мне сказали?»

Впрочем, впоследствии у нас с ним установились вполне приличные, уважительные, в чём то даже доверительные отношения. Узнав, что я 10 лет прослужил на флоте, а последняя моя должность в плавсоставе была майорская (по-флотски – капитана третьего ранга), он бодро резюмировал: «Ну вот: ты майор, и я майор. Договоримся» Я не стал его разочаровывать, скрыл, что до «кап три» так и не дослужился…

Дроздецкий был человек не без юмора. Решая, к каким профучётникам меня приписать, он рассудил так: «Я смотрел твоё дело. Твой приговор ведь как-то связан со средствами массовой информации, верно? Так вот: ты будешь у нас склонным к «массовым инцидентам». Хоть одно слово общее будет. А иначе некуда тебя вписать. Не к наркоманам же!»

Впрочем, тут возникла новая сложность: какого цвета полосу присвоить мне на бирку? Ни красная, ни зелёная, вроде не годятся… За это важное мероприятие отвечал специальный офицер из отдела безопасности, так я ему предложил: «Гражданин начальник, вы мне золотую полоску присвойте. И красиво, и отражает «особую социальную опасность» совершённого мною преступления, как в приговоре об этом сказано…»

В результате я остался вовсе без полосы, хотя позже, в Борисовой Гриве, тамошнее начальство, творчески развивая тему, добавило в мой послужной список и «склонность к побегу», и «склонность к экстремизму», и «склонность к дезорганизации нормальной деятельности учреждения»...

***

Отдельная важная тема – женщины на зоне. Наш гуманный и человеколюбивый уголовно-исполнительный кодекс предусматривает совместное содержание мужчин и женщин в местах лишения свободы. Однако в реальности это бывает очень редко. Во-первых, количество осужденных женщин в России раз в десять меньше, чем мужчин. Во-вторых, большая часть мужского спецконтингента сидит на «строгих» зонах, а для женщин у нас строгий режим вообще не предусмотрен. В-третьих, подавляющая часть зэчек сосредоточена в специальных женских зонах.

Но бывают и исключения. Княжево – одна из немногих зон, где есть женский отряд. И этот факт радикально меняет всю жизнь исправительного учреждения.

Тюрьма – плохое место для сердечных романов и любовных похождений. Но природа властно берёт своё. А если добавить к тому давление лагерной жизни, тоску по воле, жажду забыться, жадное стремление к запретному удовольствию, то станет понятно, как бурно и яростно протекают в неволе потоки любовных страстей. Знакомство, привыкание, увлечение, охлаждение, расставание – то, что на воле растягивается порой на долгие годы, зона лихо спрессовывает, сжимает до дней, максимум – недель. Так что стремительная круговерть тюремных романов ‑ по большей части откровенных, бесстыдных, циничных ‑ не останавливается ни на мгновенье…

Но и здесь бывают исключения.

***

В Княжево хозяин долго думал, куда бы меня пристроить, чтобы я был на глазах и при деле. Наконец, придумал, вызвал, и сказал: «Я здесь клуб организовал. Будешь заведующим». Клуб этот, формально нигде не зарегистрированный и по бумагам как бы вовсе не существовавший, занимал первый этаж одного из бараков, в котором раньше располагался обычный отряд. А барак этот – поскольку зона расположилась на территории бывшей военной базы – представлял из себя обычную, типовую советскую казарму в два этажа. Я в такой казарме на северах, в Западной Лице, живал ещё в конце семидесятых, когда курсантом военного училища проходил практику на подводной лодке Северного флота.

Казарма эта представляет из себя одно большое помещение для личного состава и дальше, по коридору, пять-шесть комнат поменьше, где в советские годы располагался кабинет командира, канцелярия, вещевой склад, сушилка и т.д. Вот в большом-то помещении и расположился княжевский клуб. Там был сделан ремонт, возведена сцена и расставлены лавочки для зрителей. А остальные помещения распределили под «художестивенно-воспитательные» и «духовные» нужды: молебную комнату, мастерскую художников, склад, сушилку, библиотеку, комнату для просмотра телевизора и даже… кухню!

Надо ли говорить, сколь привлекательным местом для всякого зэка является такой клуб! Особенно зимой, когда и на промке, и в бараке ветер свищет как на улице, а здесь – сравнительно тепло, тихо и спокойно. Поэтому, став хозяином такого богатства, я тут же приобрёл на зоне статус и авторитет, вожделенный для многих и многих. И защищать этот статус порой приходилось не шутя, на грани серьёзных столкновений.

Но сейчас речь не о том.

В клубе моём «творческий коллектив» оказался сплошь женским…

 

(Продолжение следует)

 

Источник: http://www.dushenov.org/

 


[1] "Козлы" — зэки, сотрудничающие с администрацией колонии, выполняющие обязанности добро­вольных надсмотрщиков.

[2] "Дэпман" — ДПНК, дежурный помощник начальника колонии.

[3]"Первоход" — зэк, впервые осужденный и первый раз попавший на зону.

[4] "Локалки" — заборы с колючей проволокой, разделяющие внутреннее пространство колонии.

[5] КСП — контрольно-следовая полоса.

[6] "Дуплить" — избивать.

[7] "Цинкануть" — сообщить, подать сигнал.