Профанация, а не спецоперация. Хроника суда по делу «о покушении на Чубайса» 4.6.2010 Печать
08.06.2010

Любовь Краснокутская, информагентство СЛАВИА

Слово «свидетель», происходящее от глагола «видеть», - очень емкая категория в юриспруденции. Свидетель - это не обязательно только очевидец события. В отношении к человеку, обвиняемому в преступлении, это также лицо, знающее о нем факты, которые доказывают возможность или невозможность совершения им преступления, свидетель - это и лицо, которое может подтвердить непричастность обвиняемого к преступлению, это даже лицо, которое слышало от кого-то о готовящемся преступлении, словом, любой человек из окружения обвиняемого, может в той или иной степени являться свидетелем по его делу, рассматриваемому в суде.

Разумеется, следователи, ведущие дело, не больно-то утруждают себя бременем объективного рассмотрения всех свидетельских показаний, как в пользу, так и в урон обвиняемых. Они группируют свидетельства лишь тех, кто вписывается в канву начертанного следователем «как это было» и может подтвердить вину назначенного им в преступники человека. Так что о свидетелях невиновности обвиняемого должна озаботиться защита. Она и заботится по мере своих сил. Но что греха таить, силы эти по сравнению с возможностями, предоставляемыми судом обвинению, весьма не равные.

Вот и на этот раз, когда защита привела своих свидетелей и адвокат подсудимого Квачкова Першин заявил ходатайство об их допросе, судья Пантелеева вновь продекларировала о неравенстве, как деле, само собой разумеющемся: «Суд предупреждает сторону защиты, что свидетель может быть допрошен только по фактическим обстоятельствам дела. Если будут поставлены вопросы, не относящиеся к фактическим обстоятельствам дела, суд прервет свидетеля и удалит его из зала», - и звука подобного не произносила она, когда своих свидетелей выставляло обвинение.

Словом, куда защите в калашный ряд, где бойко обосновалось обвинение.

Свидетель Паньков Вадим Иванович, полковник спецназа, сорокалетний, плотный, налитой спокойствием, силой и уверенностью. Звезда Героя России, поблёскивавшая на его груди, судью и прокурора явно не обрадовала. О, если бы можно было потребовать у свидетеля снять ее с офицерского мундира, а заодно и мундир с его могучих плеч вместе с рядами орденских колодок, но таких полномочий суду наши законы пока еще не представили.

«Знаете ли Вы подсудимых?», - начал допрос адвокат Першин.

Паньков знал Квачкова, Яшина и Найденова, с подсудимым Мироновым никогда прежде не встречался.

Першин: «Когда и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Квачковым?»

Паньков слова произносит с усилием, мешают шрамы тяжелого ранения, заметно прочертившие лицо: «С Квачковым я познакомился в 2003 году на сборах частей спецназа в Краснодаре».

Котеночкина, адвокат подсудимого Найденова: «Когда и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Найденовым?»

Паньков: «Мы служили в одной части в Кубинке, где Александр был контрактником».

Михалкина, адвокат подсудимого Яшина: «Где и когда Вы познакомились с Яшиным?»

Паньков: «Мы тоже служили вместе после Афганистана в 1992 году. У нас сложились дружеские отношения».

Першин: «В дальнейшем Вы встречались с Квачковым?»

Паньков: «Да, он к нам в часть приезжал».

Першин: «Когда и с какой целью Квачков приезжал к Вам в часть?»

Паньков: «В 2005 году зимой. Он занятия с личным составом и офицерами проводил, а я ему показывал современные средства борьбы с боевиками».

Першин: «В чем состояли занятия, которые проводил у Вас Квачков?»

Паньков: «Он читал лекции личному составу об истории партизанского движения. А потом в учебном классе мы показывали ему трофеи из того вооружения, которое применяют боевики».

Судья недослышит последнюю фразу и резко, с капризом в голосе требует у свидетеля: «Говорите четче!».

Паньков пристально смотрит на нее: «У меня ранение в лицо, я не могу четко и долго говорить».

Судья спохватывается: «Извините».

Першин продолжает: «В других воинских частях Квачков бывал?»

Паньков: «Да. Насколько я знаю, в Солнечногорске, в Ростове».

Першин: «Располагаете ли Вы какой-либо информацией о покушении на Чубайса?»

Паньков: «Только из средств массовой информации».

Першин: «Квачков при вас высказывал угрозы в адрес Чубайса?»

Паньков: «Нет, я такого не слышал».

Михалкина: «А подсудимый Яшин при Вас угрозы в адрес Чубайса высказывал?»

Паньков: «Нет, не слышал такого».

Михалкина: «Роберт Яшин бывал в Чечне?»

Паньков: «Да, я там был как раз вместе с ним в 2001 или 2002 году».

Адвокат Котеночкина: «В вашей воинской части Квачков контактировал с какими-либо взрывчатыми веществами при исполнении своих служебных обязанностей?»

Паньков: «Когда у нас на занятиях демонстрировались изделия, естественно эти образцы брали в руки, крутили их, вертели».

Прокурор: «С лекциями о какой именно партизанской войне приезжал Квачков в вашу воинскую часть?»

Паньков: «С лекцией об истории спецназа со времен 1812 года».

Прокурор усмехается: «А какое отношение имеют образцы, которые используют боевики, к войне 1812 года?»

Паньков в ответ пытается улыбнуться: «Да это мы Квачкову показывали эти изделия, когда рассказывали о своих командировках».

Прокурор уточняет: «А что это за изделия?»

Паньков долго молчит, потом вежливо уклоняется: «Это изделия, чтобы людей убивать. Изделия... в виде фугасов».

Прокурор намекает на возможность похищения опасных изделий из части: «Ну, а фугасы у вас должны быть в боевом состоянии?»

Паньков смотрит на прокурора, как на пятиклассника, не знающего таблицы умножения: «Как они могут быть в боевом состоянии, если в них взрывчатого вещества нет. Остаточное количество на поверхности и все».

Прокурор продолжает допытываться: «А самодельные взрывные устройства вы рассматривали?»

Паньков, поняв, что прокурор в этом деле даже не пятиклассник, отвечает как неразумному дитяти: «Так это и есть фугас».

Прокурор, не понимая ответа, требует: «Назовите, что это такое».

Паньков вздыхает: «Я не могу Вам назвать. Мы говорим на разных языках. Вы не поймете, о чем я говорю: железные трубки, картонные коробки, гильзы от снаряда, все это применялось боевиками. Потом из этого были извлечены взрывчатые вещества...».

Допрос перехватил Шугаев, адвокат Чубайса: «Как часто Квачков приезжал в расположение вашей части в 2004 - 2005 году?»

Паньков: «В 2005-м приезжал раза два».

Шугаев: «Квачков участвовал у вас в каких-либо стрельбах?»

Паньков: «Я не помню».

Шугаев: «Брал ли Квачков в руки образцы взрывных устройств?»

Паньков: «Брал, их все трогали. Он в Афганистане служил и показывал: вот подобное было там-то».

Судья: «Как часто вы общались и встречались с Яшиным в 2004-2005 году?»

Паньков: «Периодически встречались. Он в гости ко мне приезжал, это же не тюрьма».

Судья: «Имел ли Яшин какое-либо отношение к средствам массовой информации?»

Паньков: «Был у него документ. Я сейчас не помню, когда он в Чечню ко мне приезжал - в 2001 или в 2002 году. Он приезжал с журналистами, привозил гуманитарную помощь, палатки эмчээсовские нам привозил, которых у нас в армии нет и никогда не будет. С отцом Софронием храм у нас строил месяца два...».

Судья: «Что за журналистское удостоверение имел Яшин?»

Паньков: «Я видел издалека. Я же не из милиции, чтобы его проверять».

Судья: «Посещал ли Яшин такие места в Чечне, где была необходимость представляться вымышленным именем?»

Паньков недоуменно, но вежливо просит: «Оформите правильно вопрос, пожалуйста».

Судья оскорбленно и раздраженно: «Спасибо за указание, товарищ генерал!».

Паньков поправляет: «Я - полковник».

Судья, чувствуя некоторую неловкость: «Ну. Будете еще».

Паньков качает головой: «Не буду, у генералов свои дети есть».

Зал смеется горькой шутке Героя России.

Судья повторяет вопрос: «Была ли необходимость Яшину представляться в Чечне вымышленным именем?»

Паньков: «В расположении нашей части по периметру стоял воздушно-десантный полк. Там был КПП, куда приходили местные жители, лица чеченской национальности. Мы все им уже примелькались, а Яшин был человек новый и мог получать от них информацию...».

Снова просит слова сторона защиты.

Адвокат Першин: «Как поражается бронированный движущийся объект?»

Паньков: «Фугасом либо гранатометом. Фугас кладется под гусеницу, либо под колесо, потому что сбоку, с обочины, броневик не поразить».

Першин уточняет: «Фугас устанавливается непосредственно на дорогу?»

Паньков: «Именно на дорогу».

Судья пытается поймать свидетеля на противоречиях: «Объясните, пожалуйста, дилетанту во взрывном деле, но специалисту в юриспруденции: каким образом при установке фугаса под полотно дороги Вы просчитывали, что автомашина пройдет именно там, где фугас установлен?»

Паньков: «Для этого есть информаторы. И потом ловят машину на повороте, когда она снижает скорость».

Судья: «При ширине дороги в несколько метров, как рассчитать, где пройдет автомашина?»

Паньков: «Под колею ставится, либо под гусеницу, либо под колесо».

Шугаев уточняет: «Фугас надо закатывать в асфальт?»

Паньков: «Да, потому что если поставить на обочине, никакого эффекта не будет».

Прокурор: «В вашей практике встречались случаи, когда объекты были установлены на обочине?»

Паньков: «У меня так восемь человек сняли, один убит, остальные ранены. Но это если фугас ставится на личный состав, который едет на броне».

Все припоминают, что на броне чубайсовского БМВ личного состава точно не было. Тогда зачем устанавливать взрывное устройство на обочине?

Второй в этот день свидетель - полковник спецназа Александр Валентинович Мусиенко - также подтвердил свое знакомство с Квачковым, Яшиным, Найденовым. С подсудимым Мироновым оказался не знаком.

Адвокат Першин: «Когда и где Вы познакомились с Квачковым?»

Мусиенко: «Я знаком с Квачковым с 1992 года, когда проходил службу в войсковой части Туркестанского военного округа».

Першин: «Вы встречались с Квачковым в начале 2005 года?»

Мусиенко: «Встречались по ряду проектов Министерства обороны».

Першин: «Где и когда Вы последний раз видели Квачкова?»

Мусиенко: «На полигоне войсковой части Солнечногорска».

Першин: «Какими проектами занимался Квачков?»

Мусиенко: «На тот момент я был ведущим специалистом по спецоперациям Генерального штаба. Мы занимались вместе исследованиями огневой мощи боеприпасов при нападении на противника из засады. Я тогда подрывал, а он записывал результаты. При взрыве боеприпаса часть его не детонируется, частицы оседают на одежде, на руках, на обуви».

Першин: «Владимир Васильевич Квачков на полигонах участвовал в стрельбах и занятиях по подрыву?»

Мусиенко: «Да».

Першин: «В какой одежде он был?»

Мусиенко: «Он бывал там в гражданской одежде, если было грязно, подменку одевал».

Першин: «Был ли замечен Квачков в хищении боеприпасов?»

Мусиенко улыбается: «Нет, такого не было».

Першин: «На каком транспорте Квачков прибывал на полигон?»

Мусиенко: «На личной автомашине СААБ зеленого цвета».

Першин: «На каком расстоянии от полигона находится стоянка автомашин?»

Мусиенко: «Метрах в пятидесяти».

Першин: «Какова была эффективность засады по методике Квачкова?»

Мусиенко: «Ну, в Афганистане была стопроцентная эффективность».

Першин: «Как поразить из засады бронированный объект?»

Мусиенко: «Бронированный объект надо сначала остановить путем организации завала».

Першин: «Устанавливается ли при этом заряд на обочине дороги?»

Мусиенко категорично: «Нет, не устанавливается».

Подсудимый Найденов: «Здравия желаю, товарищ полковник! Скажите, пожалуйста, при устройстве засад учитываются ли складки местности?»

Мусиенко: «Прежде всего».

Найденов: «При остановке движущихся объектов можно ли применять такие боеприпасы как КЗД...».

Судья: «Вопрос снимаю, так как мы не занимаемся осведомлением присяжных об общих принципах засад и организации взрывного дела».

Найденов: «Вы лично наблюдали когда-либо поражение броневого движущегося объекта противопехотной миной?»

Мусиенко успевает лишь отрицательно качнуть головой, а судья уже спешит не дать ему сказать «нет»: «Мы не занимаемся исследованием жизненного пути свидетеля».

Прокурор: «С какими взрывами Квачков имел дело, когда находился на территории вашей войсковой части?»

Мусиенко: «От гранатометов. Он ходил по воронкам, доставал осколки руками. Следы взрывчатых веществ при этом остаются на руках и одежде».

Судья: «Но Вы рассказывали лишь об одном случае стрельб, о каких же воронках Вы говорите?»

Мусиенко: «Мишени обстреливали из подствольных гранатометов. Граната разрывается при ударе ее об землю. Образуется воронка».

Судья сквозь зубы: «Все стало понятно. Вы работали по своему плану. Приехал Квачков из любопытства посмотреть. Но почему Вы стали связывать этот случай с диссертацией и научной работой?»

Мусиенко терпеливо: «Объясняю. До этого он полностью полагался на ту информацию, которую я ему давал. А тут у него появилась возможность увидеть все самому».

Вопросы обвинения, кажется, иссякли.

Адвокат Першин подвел итог со стороны защиты: «Подрыв заряда мощностью до одного килограмма в тротиловом эквиваленте и расстрел автомашины из автомата - это плохая организация спецоперации?»

Мусиенко презрительно: «Никакая!».

Но вопрос и оценка ведущего специалиста Министерства обороны по спецоперациям тонут в резюме судьи: «Вопрос снимается».

Бедные судья и прокурор! Им приходится вылавливать и изымать из вопросов защиты то, что совсем не должно звучать в процессе по делу о покушении на Чубайса, - о способах и методах профессионального подрыва движущихся объектов. Но следом, пытаясь уличить подсудимых в неудачно проведенной спецоперации, они сами же вынуждены задавать подобные вопросы, словно забыв, что их только что задавала защита и получала за это жесткий отлуп. А офицеры-спецназовцы в ответ твердили одно: таких засад не бывает, такие подрывы глупы и бесполезны, так дела не делаются. Если только кто-то не хочет сымитировать нападение, максимально гарантируя безопасность движущемуся объекту.